Моя история
Тревожный сигнал, который я не услышала
После рождения первого ребёнка в 2004 году у меня обнаружили эрозию шейки матки. Я не придавала этому большого значения: не болит и ладно. Да и сами врачи особенно не настаивали на лечении. Никто не объяснил мне, что эрозия может перерасти в рак. Если бы я тогда знала, чем обернётся моя беспечность, то ни на минуту не задумываясь, побежала бы лечиться.
Но это я сейчас понимаю, а тогда врачи говорили: «Вот родите второго ребёнка — само пройдёт». Когда родилась вторая дочка, стали говорить: «Родите третьего — точно пройдёт». Я чувствовала себя абсолютно здоровой. Не было никаких болей, никакого дискомфорта, ничего из того, что заставило бы меня пойти к врачу.
Третья беременность: осложнение и экстренное кесарево
Проблемы начались во время третьей беременности. Я наблюдалась в хорошей частной клинике, у хорошего врача, и была уверена: раз я под контролем — значит, всё в порядке. Но на девятом месяце открылось небольшое кровотечение, я испугалась. В клинике меня осмотрели, успокоили: «Так бывает».
Через несколько дней кровотечение повторилось, и тогда я поехала в роддом. Я заранее договорилась рожать с заведующей отделением 1-го роддома Алматы Михайловой Мариной Марковной. Она посмотрела меня и сказала, что нужно срочно делать кесарево сечение. По словам врачей, произошла отслойка плаценты. Меня экстренно прооперировали, и уже в процессе операции выяснилось, что у меня серьёзные проблемы с шейкой матки. Причём Марина Марковна не стала меня пугать, что у меня рак, она просто сказала:
Что-то с тобой не так. У тебя не все в порядке с шейкой матки
Я очень ей благодарна, что в тот момент она настояла на обследовании. Пока я лежала в роддоме, она буквально заставила меня поехать в клинику и сдать анализы. Так и сказала: «Пока не Несдашь, домой я тебя не отпущу».
Диагноз: «предрак» оказался раком
Я сдала все необходимые анализы, и они показали, что у меня дисплазия шейки матки, это такое промежуточное предраковое состояние. Когда меня уже выписывали из роддома, Марина Марковна очень настаивала на том, чтобы я все равно поехала в онкологию и сделала гистологию. Сейчас я понимаю, как же мне повезло, что я попала именно к этому доктору. Если бы на тот момент она не усомнилась в диагнозе «дисплазия», то сейчас все было бы гораздо печальнее.
Вонкологии я сдала анализы на гистологию и выяснилось, что это не дисплазия, а рак 1-й степени, по крайней мере тогда мне сказали, что у меня 1-я степень. Сложно передать словами, что я почувствовала в тот момент. Для меня, далёкого от медицины человека, слово «рак» означало смерть. Тогда я считала, что если у человека рак, то он неминуемо погибнет. Я плохо соображала в тот момент. Единственная мысль, которая стучала в моей голове, была о детях.
Я смотрела на своих дочек, одна из которых была ещё совсем крошкой, и думала: «Как они будут жить без меня? Как я вообще смогу их оставить?» Потом было отрицание: «Это все не со мной. Это какая-то ошибка, какой-то страшный сон». Было очень тяжело.
Рак 1-й стадии: операция и надежда, что всё позади
Операцию мне сделали здесь, в Алматы, в онкологическом центре, который находится на ул. Утепова. Моим оперирующим хирургом была заведующая отделением Татьяна Алексеевна Югай, ещё один замечательный врач, которого мне посчастливилось встретить. Перед операцией подобного рода сначала делают компьютерную томографию (КТ) для того, чтобы определить размер опухоли, площадь раковых клеток и т.д., и, уже основываясь на результатах КТ, проводят операцию. После операции Татьяна Алексеевна мне сказала:
Знаешь, я взяла на 2 см больше, чем показало КТ.
На всякий случай, чтобы наверняка захватить все раковые клетки
Но после того, как пришли результаты гистологии, стало ясно, что раковые клетки разрослись гораздо шире. В заключении было так и написано: «В местах резекции обнаружены раковые клетки». Получается, что компьютерная томография была сделана неправильно и даже та мера предосторожности, что доктор, грубо говоря, отрезал мне лишних 2 см, не помогла. Я не знаю, чья в этом вина: может быть, техника недостаточно хорошая, а может быть, квалификация специалиста по КТ. Не знаю… Сейчас мне это не важно, а тогда я, конечно, ужасно расстроилась. Я думала, что после операции все закончится, а оказалось, что все только началось.
Лечение в Москве и ремиссия, которая казалась окончательной
Мы искали сами, без чьей‑либо помощи, по отзывам знакомых, по рекомендациям в Интернете. В итоге остановились на Российском онкологическом научном центре им. Н.Н. Блохина в Москве. Знакомые посоветовали в этом центре врача, и мы с мужем, не раздумывая, поехали в Москву. Я была уверена, что в Москве мне обязательно помогут.
Там специалисты сказали, что в моем диагнозе нет ничего страшного, но лучевая терапия не помешает. Мне назначили сразу ударный курс, довольно длительный и дорогостоящий. Деньги в этой ситуации играют большую роль, особенно когда у тебя их немного. Но когда дело касается жизни, ты готов от всего отказаться, все продать, чтобы просто жить. После лучевой терапии я прошла обследование, мне сказали, что все хорошо, что болезнь ушла, дали все необходимые рекомендации, посоветовали какое‑то время ещё наблюдаться в онкологии по месту жительства и отправили домой.
Я возвращалась из Москвы абсолютно здоровой. Я хотела себя чувствовать абсолютно здоровой. В этот раз я была в полной уверенности, что все закончилось и рак никогда больше не вернётся.
Метастазы в лёгких. Момент, когда рухнул мой мир
Последующие два года я наблюдалась в нашем онкологическом центре, регулярно сдавала все анализы: кровь, мазок и пр., периодически делала УЗИ — все было чисто. Также делала МРТ малого таза — все как советовали российские врачи.
Прошло два года. Как‑то во время приёма Татьяна Алексеевна, у которой я продолжала наблюдаться, предложила мне пройти ПЭТ/КТ (метод комбинированной позитронно-эмиссионной и компьютерной томографии, являющийся самым информативным в диагностике онкологических заболеваний. — прим. авт.). Она даже не предложила, а решительно настояла:
Для собственного успокоения
по её рекомендации я поехала в Астану, в областную больницу
То, что показала ПЭТ/КТ, не ожидал никто… У меня обнаружили метастазы в лёгких, причём сразу в двух. Небольшие, но они были. Я уже достаточно много знала про рак и хорошо понимала, что рак лёгких — это самый злокачественный вид рака, номер один по смертности. Лёгкое само по себе очень сложный орган, его труднее всего оперировать.
В шоке были все, и мой врач в том числе. Мы не понимали, как такое стало возможным, ведь женские органы и вся брюшная полость у меня были чистыми, все анализы и обследования это показывали. Как?!
Потом мне, конечно, все объяснили. Просто пропустили какую‑то раковую клеточку, она долго блуждала по крови, осела в лёгких и дала метастазы. Уже позже, в Корее врачи мне скажут, что в Москве мне провели неправильное лечение. Лучевая терапия была не нужна, достаточно было просто пройти один курс химиотерапии для того, чтобы убить «случайные» раковые клетки, и все…
Сказать, что я испытала стресс, — не сказать ничего. Весь мой мир рухнул в одну минуту. Все надежды, все планы, все мечты… Ничего не осталось. Я понимала, что здесь, в Казахстане, мне не помогут. Я больше не верила ни одному врачу — ни местным, ни российским. Я засыпала и просыпалась с мыслью о смерти. Каждый день мысленно прощалась со своими детьми, со своими близкими и плакала. Теперь я постоянно плакала. Тихо, в подушку, чтобы никого не пугать.
Спасибо Татьяне Алексеевне за то, что в тот момент она не стала тешить меня напрасными надеждами и сказала прямо: «Тебе нужна операция, но мы не сможем тебя прооперировать». Если бы не её откровенность, я бы просто упустила время и все сложилось бы по‑другому. Удивил тот факт, что наши врачи так и не смогли до конца определить — метастазы это или что‑то ещё. Мне так и сказали:
Тебе нужна операция, но мы не сможем тебя прооперировать
Если бы не её откровенность, я бы просто упустила время и все сложилось бы по‑другому. Удивил тот факт, что наши врачи так и не смогли до конца определить — метастазы это или что‑то ещё. Мне так и сказали: «Да, похоже, но мы не уверены» и предложили на всякий случай пройти курс химиотерапии — если уменьшатся, тогда это метастазы, а если нет, то что‑то другое. Представляете, на всякий случай! Как будто речь шла не о химии, а о каких‑то витаминах. Конечно, меня не устроило такое предложение.
Одному Богу известно, сколько сил мне понадобилось, чтобы заставить себя снова бороться. Я не знаю, как я выдержала. Наверное, чтобы понять, что чувствует приговорённый человек, нужно побыть в его шкуре. Знаете, жить хочется, как никогда раньше.
Корея — операция и химиотерапия, которые вернули меня к жизни
Мы снова стали искать клинику, в которой мне смогли бы помочь. В этот раз решили обратиться в зарубежную клинику. Рассматривали три страны, в которых, опять же по отзывам, успешно справляются с этой болезнью. Это Германия, Израиль и Корея. Германия отпала сразу, потому что лечение там очень дорогое, таких денег у нас просто не было. Честно признаться, у нас и на другие клиники денег уже не было. Была только надежда, что мы сможем их найти.
Потом долго выбирали между Израилем и Кореей. В итоге выбрали Корею. Помог случай. В этот период один наш знакомый лечился от рака в Израиле. Там ему не смогли помочь, и израильские врачи сами посоветовали лететь в Корею. Это и сыграло решающую роль в выборе страны. Вообще во всей моей истории было очень много случайностей, и в каждой я видела божий промысел. Случайно обнаружили один диагноз, случайно врач усомнился в нем, случайно настояли на ПЭТ/КТ, хотя для этого не было никаких показаний, — все случайно…
Остановившись на стране, мы стали искать пути, как туда поехать. Не зная ни страны, ни города, ни языка… Корейцы — большие патриоты своей страны и в основном говорят только на корейском. В этот момент каким‑то чудесным образом у меня в Корее нашёлся троюродный брат, который, как оказалось, уже 3 года живёт там и занимается непосредственно медициной и тем, что встречает граждан стран СНГ, приехавших на лечение. Ещё одна случайность?
Брат помог нам определиться с клиникой. Сначала мы выбрали знаменитую клинику «Самсунг» в Сеуле, но там оказалось нереально дорого, цены на порядок выше, чем в других больницах. Как мне потом объяснили, половину стоимости лечения мы оплатим просто за имя этой клиники, за бренд. В итоге остановились на клинике «Гиль» при университете Гачон. Тоже огромная клиника, одна из крупнейших в Корее, по рейтингу не уступающая «Самсунгу», но там лечение дешевле. Исходя из наших возможностей, она подходила больше.
В первый же день меня обследовали, сразу подтвердили диагноз, что в лёгких у меня действительно метастазы и что необходима и операция, и химиотерапия. Уже на следующий день меня прооперировали.
Знаете, что меня удивило больше всего? Отношение всего медперсонала к пациентам, не важно, врач это или медсестра. Несмотря на то, что мы абсолютно не понимали друг друга (иногда, правда, присутствовал переводчик), каждый из них считал своим долгом подойти, подбодрить, чем‑то помочь. Я никогда не забуду тот день, когда меня везли на каталке в операционную и ко мне подошла одна женщина из медперсонала, взяла меня за руку, закрыла глаза и стала молиться. Потом улыбнулась и сказала:
Не волнуйся. Теперь все будет хорошо
и я её поняла, не знаю как, но поняла
После операции назначили химиотерапию. Мне прооперировали только одно лёгкое, а второе решили лечить химией, потому что метастазы были очень глубоко и врачи не стали рисковать. И все шесть курсов я перенесла на ногах.
Обиднее всего, что после третьего курса химиотерапии казахстанские врачи мне сделали диагностику и сказали, что результат нулевой, динамики нет, как были метастазы в одном лёгком, так они и остались. Я тогда совсем отчаялась. Ну как же? Столько перенесла, а результата нет… Причём врачи знали, что я лечилась в Корее и что препараты у меня свои.
Я снова полетела в Корею. Там мне сразу сказали:
Как это нет результата? Было 7 мм, а сейчас 4 мм. Это хорошая динамика
после шестой: контрольное обследование в Корее показало, что болезнь отступила
Жизнь после: смысл, люди и желание помогать
После случившегося моя жизнь разделилась на «до» и «после». Как бы странно это ни звучало, но я благодарна Богу за все, что я пережила. Это позволило мне правильно расставить приоритеты в жизни. Изменились мои планы и мечты.
Во время последнего курса химиотерапии я познакомилась с женщиной. Судьба свела нас вместе в одной палате. У неё тоже был рак, и дела обстояли довольно плохо. Познакомились, разговорились. Я рассказала свою историю, и её это как‑то вдохновило.
Мы взяли её историю болезни и отправили в ту же клинику, где лечилась я. Врачи дали ответ, что готовы её принять, и так получилось, что мы полетели в Корею вместе. Эта ситуация так вдохновила меня, что больше всего на свете мне хочется сейчас помогать людям, таким же, как и я.
Онкобольные люди очень одиноки. Одиноки даже в кругу родных и близких. Это чувство глубоко внутри. Сам по себе диагноз «рак» – это уже одиночество. Мы предпочитаем скрывать свой диагноз и не говорить о нем. Мы боимся осуждения, сочувствия, отчуждения, боимся потерять друзей. Нельзя! Говорить об этом нужно! А друзья… ну останутся те, кто действительно нужен и важен.
2018–2019 — второе испытание и новая ремиссия
К сожалению, на этом моя история не закончилась. В 2018 году у моей мамы случился сердечный приступ. В Совминке сказали, что необходимо срочно делать шунтирование. На тот момент я уже основала компанию по организации зарубежного лечения, поэтому сразу отправила все обследования в Южную Корею — в клинику Soon Chun Hyang Bucheon Hospital. Корейские врачи предложили провести стентирование вместо шунтирования. Мы согласились. Но перед выпиской один из докторов сказал страшную фразу: — Вы совершаете ошибку. В самолёте ваша мама умрёт.
Эти слова глубоко запали в сердце. Я рассказала всё мужу. Он подошёл к маме и спросил: — Есть ли у вас мир в сердце? Она ответила: Да. И мы решились. Полетели всей семьёй. Муж сел рядом с мамой, а мы с детьми — на несколько рядов позади. Он держал при себе шприц с адреналином — на случай, если в полёте потребуется укол прямо в сердце. Но всё прошло благополучно. Мы долетели до Кореи без происшествий. В тот же день маме сделали стентирование, а через два дня она уже гуляла по городу и даже ходила на экскурсии. Тогда муж настоял, чтобы и я прошла контрольное обследование.
И снова диагноз: два образования в лёгких. Мне было страшно, но теперь я знала, что это не приговор. Я понимала: это чудо, что за два года не было метастаз. Наш друг семьи, профессор Ким Дже Хон из SCH Seoul Hospital, договорился со своим коллегой-хирургом провести операцию. Он не принимал иностранных пациентов, но сделал исключение. Ким Дже Хон — организовал операцию так, чтобы она проходила параллельно с его собственной.
Он всё время заглядывал в мою операционную, пока мой хирург, улыбаясь, не попросил его «дать коллегам поработать». Операция была тяжёлой. С одного лёгкого удалили край с опухолью, со второго — треть органа. Я восстановилась удивительно быстро. Профессор Ким порекомендовал мне своего коллегу — онколога профессора Ли Мин Ён, добавив:
Она вредная, но у неё всегда положительные результаты
Это было настоящее чудо. Потом были ещё пять лет ожидания, пока меня окончательно сняли с онкологического учёта. Десять лет борьбы, боли, веры и любви. Десять лет, которые научили меня главному: жизнь — это не диагноз. Это решение — жить.
Почему я создала Doctors Hunter
Каждое испытание стало уроком и вдохновением. Из собственного опыта я поняла: в лечении не должно быть места случайности.
Так появилась авторская методология отбора врачей — система, где всё построено на точности, доказательности и человечности.
Моя миссия — снизить смертность от онкологии в Казахстане
Когда-то я не знала, что рак можно вылечить. Я думала только одно — от него умирают. Сегодня я знаю: надежда есть всегда. Я доверяю врачам, с которыми мы работаем, так же, как когда-то доверилась им сама.
«Надежда — это не эмоция. Это стратегия.
И моя команда помогает пройти этот путь правильно.»
